KРЕСТЬЯНКА ОЛЬГА

По иронии судьбы, меня не было бы на свете, если бы не та война. Я – внучка Великой Отечественной. Я знаю о той войне прежде всего от моих родных, её непосредственных участников и свидетелей.

Мамина мама, бабушка Оля, украинка, пережила немецкую оккупацию Черкасской области Украины. Она всегда уходила от моих вопросов о Великой Отечественной войне:

Ольга Беличенко 1959

«Не проси ты меня, внученька, не уговаривай, так тяжело мне вспоминать, буду плакать и трястись от горя! Не дай вам Бог это пережить! Радуйтесь жизни, дети, радуйтесь миру на нашей земле!»

Памина мама, бабушка Катя, русская, пережила немецкую оккупацию Курской области России. В свободную от деревенской работы минуту она стояла у ворот дома и долго смотрела вдаль отрешённым взглядом, как будто ждала. Говорила она тихо и вообще только по делу. На мои вопросы о войне она, тяжело вздыхая, отвечала: «Беги, деточка, играй! Храни тебя Бог!»

Немного о судьбе наших родных в Великой Отечественной войне я узнала и от моих родителей, детей войны. Им тоже очень тяжело было вспоминать. Взрослые моей семьи как могли, берегли нашу детскую психику, до поры не рассказывая деталей о войне.

Бабушка Катя умерла вскоре после моего двадцатилетия, немного я успела от неё услышать.

А бабушка Оля только за несколько лет до своей смерти, когда уж ей было за 80 лет, по моему настоянию, написала автобиографию в двух тонких тетрадях – по-украински и по-русски. Вот выдержки из её биографии, относящиеся к Великой Отечественной войне.

Ольга Беличенко

«…И вот настал 1941 год. Жить легче стало, урожай хлеба очень хороший. Люди радуются – хлеба будет и людям, и государству. А тут война началась на горе нам всем. Мне тогда 15 лет было. Киев бомбили 22 июня, а нашу станцию Монастырище – 10 июля, разбомбили эшелон военный. Ужас был. Мы ходили, помогали собирать останки красноармейцев, похоронили их. Очень много было солдат, большая братская могила. Люди ухаживают за могилой, никто не знает, сколько их там похоронено и кто.

Всех охватил ужас и горе. Провожали отцов, братьев на войну. Отец наш ушёл добровольцем, так как у них* был белый билет. Тогда брали всех. Белобилетники были ездовыми. Братья мои были ещё малые.

Когда наши красноармейцы оставляли нас на издевательство фашистов, полицаев и старост, мы все плакали от старого до малого, когда оставили нас на произвол судьбы, нашим предателям. Тяжело было такое выдержать, выстоять и остаться живым.

В тот же 1941 год немцы были у нас в селе. Хватили мы горюшка от них. Всех кур, корову, улики с пчёлами забрали. Грабили всё, наших военнопленных гнали как собак. Мы им бросали кто что мог, немцы гнали нас плётками, стреляли, но люди всё равно бросали им хлеб, картошку варёную. Ребята хватали на лету, делились и благодарили. Один раз на станции остановился эшелон с военнопленными. И мы все, девочки, по всему селу собрали продукты, у кого что было, тряпки старые чистые, марганец, воду, а часовому полицаю водку и яйца, и пошли. Страшно было, но подошли к вагонам, разъяснили, что хотим раненым перевязки сделать, дали часовому взятку, он пропустил по двое на вагон. Мы раны мыли, чистили, там вонь и черви в ранах, перевязывали тяжело раненых, легко раненые нам помогали. Никогда не забуду те глаза и благодарности, что мы не побоялись и оказали им помощь. Потом ещё много раз приходилось оказывать помощь нашим военнопленным.

В 1942 году начали забирать молодёжь в Германию, в рабство. Угнали мою старшую сестру, Марусю, и много молодёжи с нашего села и с других сёл. Посадили их в товарные вагоны, закрыли двери на замки, окна в решётку, везли как скотов, без воды и пищи.

Остались мы дома – мама, я и младшие братья. Жили тяжело и под страхом, потому что мама были членом партии и депутат сельского совета. По первому сигналу могли всех нас расстрелять. Но люди тогда были дружные, не выдавали друг друга.

У нас в селе были полицаи и староста, Довгий Ларион. Один полицай военнопленный был из Сибири, стал лютовать, то его партизаны успокоили, куда он делся, никто не знает, а остальные полицаи и староста вели себя спокойно, боялись. Правда, староста был злой, всех плёткой бил, старого и малого. Он был из раскулаченной семьи, его родители батраков держали, били их, издевались. Так и он почуял свободу, что власть его настала.

И вот снова в Германию стали брать, уже 1924 год рождения, снова плачут мамы, провожая своих детей в Германию. И вот подходит на очереди мой, 1925 год. Мама плачут, ведь сестра моя в Германии, отец на фронте, горе кругом. Мы стали не спать в доме, а вырыли сховыще* на три дома, чтоб и соседи не знали, где оно. Ночью спали, как кроты, в подземелье, потому что ночью немцы и полицаи делали облаву и вылавливали молодёжь, уже не по годам, а кто попадётся, и увозили.

Пошёл слух, как будто разрешили, что женатых не будут брать в Германию. И тогда молодёжь стала жениться, не спрашивая о любви друг друга, лишь бы не ехать на каторгу. В то время, в январе месяце 1943 года и я вышла замуж, чтобы не ехать в рабство. Без росписи, но гуляли свадьбу. Мне в августе исполнилось семнадцать лет и моему мужу, Майбороде Константину было семнадцать, мы оба были молоды, 1925 года рождения.

Жила я в семье мужа, работали мы в колхозе. И вот настал день, когда нас согнали на сборный пункт для отправки в Германию. Проходили комиссию, я не прошла, потому что была беременна, на четвёртом месяце, а его признали годным для рабства. Приехали домой, и в эту ночь наведались к нам партизаны. Они советовали не ехать, и старики, родня, плакали и просили, чтоб взяли нас в партизаны, а знали, что им за то будет. Пробыли у нас партизаны полтора суток, мы с Костей их охраняли, чтобы они хорошо отдохнули. Мы рядом жили, в соседнем селе со станцией, так что немцев было полно, ещё и дорога наша выгодная для них была.

Мужа увезли в товарном вагоне, а я осталась жить у свёкров, и в 1943 году родила доченьку Катю. Ходила на работу до последнего дня. Надо было убирать свёклу, я цапала, жала хлеб, косила, делала свою норму. Работали тогда под надзором полицаев, попробуй не выйди один день или опоздай – получишь столько плёток, не рад будешь. Я получила от старосты их много. А было так. Наступил октябрь 1943 года. Мне осталось до родов две недели. Мы все ходили копать свёклу, а в тот памятный день, 16 октября, староста приказал нам, молодым, идти на погрузку зерна со склада в вагоны – немцы решили вывезти весь хлеб в Германию. Наше звено все молодые. И мы всем звеном решили идти копать свёклу.

Ох, как прискакал староста и полицай, стали бить нас плётками со свинцом. То девочки разбежались, а я со своим животом убежать не смогла, то они били меня, я только лицо и живот прикрыла руками. Могли бы и до смерти забить, но люди, женщины с копачами* со всего поля кинулись на них, и они удрали, побоялись разъярённых женщин. А меня девочки с рёвом и причитаниями повели домой, всю окровавленную и оборванную. Так я пролежала неделю дома до родов, думала, что и родить не смогу, но слава Богу, родила дочь Катю, без врачей, они нам тогда были недоступны. Роды принимали свекровь и мои мама. Через месяц староста пришёл гнать меня на работу. И я ходила, а свёкры нянчили мою дочку.

Так дожили мы до Рождествa 1944 года. Немцы отступали, мы радовались, ждали своих, чтоб отомстили и тем полицаям, да старосте. Но кара настигла их от тех, кому они служили. На первых день Рождества полицай и староста пошли в заготзерно, чтоб взять выездных лошадей, а конюх, фамилия его была Дудник, не давал им коней. И они, староста и полицай, стали бить конюха. Прибежал сын конюха, видит, что бьют отца, он выбежал и стал кричать, что отца бьют партизаны. То немцы (а стояли на станции тогда новые немцы) прибежали и поубивали старосту и полицая, и жители станции вытащили их в лес, набросали на них веток. Шёл сильный снег, засыпало их, так они пролежали, покуда не стал таять снег, и лесничий не увидел их. Жена полицая, Мария, искала, горевала за ним, а жена старосты, Катерина, просила Бога, чтоб его настигла кара, он был зверь и жену избивал. А как нашли их, то никто из села не пошёл хоронить их, даже на кладбище не разрешили хоронить таких хищников.

А в сёлах готовились встречать своих. Немцы отступали, грабили всю одежду, обувь, живности уже никакой не осталось. Отступали голодны, холодны, оборваны. Среди них дети были, лет по четырнадцать. Зайдут в дом, плачут. По-человечески было жаль их, ведь дети, какие из них солдаты.

Зима прошла в ожидании. И в апреле 1944 года, на рассвете, слышим ”УРА!” Представляете, что было с нами? Плакали все, радовались, солдаты и мы.  Мы их просили – не отступайте, гоните немчуру до их логова!

Проклятых прогнали фашистов, и мы, все люди, от старого до малого, стали восстанавливать колхозное хозяйство, что уцелело. Больше было погоревшего, взорванное, разваленное. А чем строить? Не было лошадей, коров, тракторов, всё фашисты уничтожили. Но мы не боялись трудностей. Глину носили на носилках, возили на ручных тележках, солому носили, месили ногами и делали саман*, ремонтировали дома всем селом, а там уже в поле колхозное вышли, пахали сами, плуги и бороны таскали, копали лопатами. Помогали солдаты – танками пахали, а мы из подола сеяли хлеб, потому что без хлеба жить ни нам, ни Армии жить нельзя – голодный солдат не вояка, а колхозник не работник.

Работали тяжело, трудились от зари до зари. На заработанный трудодень нам в конце года выдавали 500 грамм зерна, хлебных карточек колхозникам не давали, но мы не роптали, ведь всё для фронта – заводы выпускали патроны, танки, самолёты, всё оружие, а мы хлеб растили, масло, мясо. В то время мы работали, у нас не было паспортов, не было трудовых книжек, если куда уедешь с колхоза, дают справку, что ты с такого-то года по такой работал в колхозе. В те годы колхозники на пенсии не были. Была на каждого выработка – норма годовых трудодней, потом, с 56-го года, стали давать старым пенсию 8 рублей в месяц. Как тогда не ценили труд колхозника, так и теперь, хотя все не грызут железо, а едят хлеб священный да всё, что вырастили трудовые колхозники.

Вот и я трудилась не за страх, а на совесть.

Беличенко [дев. Смык] Ольга Федотовна, 1925-2009. На фото 1946 год, г.Луцк, где она работала санитаркой в госпитале
Потом настал голодный 1946 год, и я уехала в город Луцк, там устроилась на работу санитаркой, тогда очень были нужны рабочие, и с того времени у меня появилась трудовая книжка. А те года, что работала в колхозе с 12 лет, трудовой нет, в то время их не давали. Когда вышел приказ, что кто работал в тылу во время Великой Отечественной войны, считается ветераном трудового фронта, и я получила, по заверенным руководящими лицами, печатью, справкам, что я действительно работала с 1944 по 1946 год в колхозе, ветеранское удостоверение, медаль с 50-летием Великой Отечественной войны, проездные билеты на пять лет за 50 процентов. Я ветеран труда, есть медаль и удостоверение, дважды ударник коммунистического труда, на пенсию ушла в 1980 году, но продолжала трудиться.

Жили мы честно, на свои трудовые мозоли, радовались жизни, потому что работали на благо нашей Родины».

У бабушки Оли не было возможности закончить больше четырёх классов школы. Я отредактировала в её рассказе только знаки препинания, сохранив её стилистику и орфографию.

Рукопись бабушки Оли

Сестра моей бабушки, Маруся, вернулась домой в конце войны. Она никогда ничего не рассказывала о войне, и бабушка Оля строго-настрого запретила нам расспрашивать бабушку Марусю о войне, говорить о войне в её присутствии. Бабушка Маруся была очень доброй и молчаливой.

Мой родной дед Костя, мамин отец, вместо Германии попал в концентрационный лагерь, где подвергался бесчеловечным опытам. Был найден красноармейцами, освобождавшими концентрационный лагерь, когда пошевелился среди горы трупов узников концлагеря. После госпиталя воевал на передовой, вернулся с войны с другой женой. Бабушка Оля поняла, но не простила и прервала с ним всяческие отношения, поэтому о дедушке Косте я знаю только из рассказов родных. Мама практически не общалась с её отцом, чтобы не обидеть бабушку.

В концентрационном лагере погиб родной брат Кости, Терентий.

Мой папа всю жизнь страдал оттого, что рос без отца и помнил о нём только силуэт в проёме дверей их дома, когда его отец, мой дед Максим, уходил на войну, навсегда оставляя его, единственного из выживших, трёхлетнего сына и трёх дочерей-подростков на жену. Папина мама потеряла мужа и старшую дочь Александру в той войне.

Вернулись с войны героями два брата бабушки Кати, папины дяди, Алексей и Пётр Дудановы. Алексей заботился о племяннике, как о родном сыне. Дед Алёша прошёл всю войну, участвовал в параде Победы 1945, в Москве. Фактически, он был моим единственным, принимавшим участие в моём росте, дедом…

Автор–Людмила Зуева

Уппсала

2020

___________________________________________________________________________

*По украинской традиции к родителям и старшим обращались на «Вы».

* Сховыще – в переводе с укр. – хранилище, убежище.

  • Копачи – инструменты для полевых работ.
  • Cаман – самостройки из разного подручного материала.

 

 

Post Author: rurik