О Бергмане писать трудно не потому, что он классик, к которому испытываешь пиетет, а потому, что его эстетика сложна, так что постичь ее сразу невозможно.
  Показывая человеческие характеры, он словно загадывает нам загадки, которые каждому из нас предстоит разгадать с учетом своего интеллектуального и жизненного опыта. Иногда мне кажется, что задав эти самые загадки в своих фильмах, однозначного ответа на них сам он так и не нашел, уж очень много тонов и полутонов в характерах его героев, в ситуациях, в  конфликтах, которыми насыщены его произведения.
  До приезда в Швецию я  воспринимала фильмы Бергмана весьма однозначно, а именно - в пресловутом мифе о скандинавской холодности  я видела подвох, так как шведы у мастера не казались мне холодными, наоборот, они  полны эмоций и живой человеческой страсти. Все его фильмы просто кричат о страсти, об умении  любить и ненавидеть, о неспособности забывать и прощать.
  За годы, прожитые в Швеции, я не видела бурных проявлений чувств у шведов, но благодаря Бергману, я уже знала, что это только внешняя сторона медали, за которой спрятаны сильные чувства, которые рано или поздно найдут выход извне.
  В России Бергман всегда был почитаем, например, Андрей Тарковский называл его своим учителем, эстетика великого шведа явно ощущается в его фильмах, и вкупе с российской эмоциональностью и тайной любовью к страданию дает поразительный художественный и эмоциональный эффект.
  В театре мне бергмановские пьесы видеть не доводилось, но спектакль “Осенняя соната”
в постановке московского театра “Современник“, который прошел в Таллинне, убедил меня, насколько глубина его таланта дает возможность для различных интерпретаций.
  Режиссер Екатерина Половцева старалась воссоздать в спектакле атмосферу скандинавской жизни, спокойной и размеренной, показать стремление героев к единению с природой, и тем интереснее была трагедия, разыгрываемая на фоне норвежских пейзажей, извечный конфликт отцов и детей.
  Актеры играли с неким надрывом и особой  интонацией, для которой характерна страстность. Но меня это нисколько не смущало, во-первых, потому что именно эта черта мне нравится в русской театральной школе, а во-вторых, как раз она, на мой взгляд, усиливает драматизм ситуации.  
Кто видел фильм, тот знает его сюжет, кто еще не видел, пусть посмотрит. Я же перед спектаклем пересматривать картину не стала, что не нарушать целостности восприятия. Но так как кинофильм смотрела еще в студенческой годы, то можно считать, что видела все происходящее на сцене в первый раз, потому как за эти годы и я сама изменилась, и мир вокруг меня тоже не стоял на месте.
Мне хочется сразу сказать о двух актрисах, которые играют главные роли - матери и дочери, Шарлотту и Еву - о Марине Нееловой и Алене Бабенко. Марина Неелова играет изумительно, с филигранной точностью, где нет ничего лишнего, жест - слово - поворот головы - взгляд, ее Шарлотта взбаломошна, ветрена, кокетлива, но именно она вносит живую нотку в размеренный быт норвежской усадьбы. Алена Бабенко играет  вечного подростка, который, наверно, уже никогда не выйдет из этого возраста, а будет жить детскими переживаниями и обидами, носить их в себе и лелеять, с истинно юношескими максимализмом. Впрочем, обе они, и мать, и дочь, каждая права и виновата по-своему, и каждая по-своему несчастлива.
В пьесе много драматических поворотов и узнаваемых ситуаций, но особенно меня впечатлил  финал. У Бергмана фильм заканчивается письмом Евы к матери со словами о прощении. На сцене же две героини, вцепившись в один чемодан, словно в спасательный круг, уходят по одной прямой дороге вверх. Так они и будут идти всю жизнь бок о бок, вместе любить и вместе ненавидеть. В этом суть их трагедии, что и вместе им жить  невозможно, и порознь никак не получается.
После спектакля я беседую с режиссером Екатериной Половцевой. Надо отметить, что,  несмотря на молодость, за ее плечами уже пять серьезных театральных постановок, среди которых и Камю, и Островский, и Теллеген. Вообще Екатерина поразила меня глубоким восприятием мира, видно, что она много размышляет о жизни, о различных проявлениях человеческого характера. Вот и верь после этого занудам, которые утверждают, что молодые ни на что не способны, что их отличает только легкомысленное отношение к жизни и поверностное ее восприятие. Хотя на мой взгляд, эти качества зависят не от возраста, а от внутренней зрелости человека и его внутреннего содержания.
   - Спектакль “Осенняя соната“ поставлен так, что видна ваша любовь к автору, - с этого начинаю я беседу.    
  - Мы в большом преклонении перед Бергманом делали этот спектакль, я говорю  “мы“,  подразумевая всю нашу команду, мы понимали, что играть  шведов так же абстрактно, как если бы шведы играли русских. Наоборот, мы хотели сохранить индивидуальность наших актеров, чтобы они не изображали абстрактных людей, про которых они мало что понимают, но могли передать природу их чувств. Нельзя сказать, что это спектакль о Швеции или о Норвегии, это нечто общее для всех и обо всех, конфликт пьесы такой, что он затрагивает всех, и шведов, и русских.
  - Вам близка скандинавская эстетика...
  - Да, очень, когда мы сочиняли спектакль, то смотрели очень много фотографий, фильмов про жизнь в Скандинавии, в частности, о Норвегии, где происходит действие пьесы. Нам хотелось воссоздать атмосферу, которая задана в самом тексте, - звучание дождя, серые доски, поскрипывание крыльца, ощущение, что где-то вода,  лодка, озеро, которое может становиться то холодным, то теплым, заморозки ночью, штормы, опавшие листья. Мы перенесли действие на улицу, да и сам дом условный - это щелястый тоннель из старых досок, в котором гуляет ветер. Близость к природе - от этого мы  отталкивались, природа управляет героями, их мыслями и чувствами, и на природе у них раскрывается то, что они прятали, то, чему не давали выхода.
  - Чувствуется, что вы воспринимаете Бергмана, как близкого вам человека... 
  - Работа над спектаклем всегда начинается с постижения внутреннего мира автора, это безумно интересно. Бергмановские персонажи наполнены болью, такое ощущение, будто ты раскапываешь землю, а там куча битого стекла, и дальше - больше тугой узел из крови и мяса, боли и страданий. В какой-то степени мне это близко, иногда возникает такое чувство, что автор мои какие-то переживания очень точно описал, но на самом деле, Бергман настолько глубок, что любой человек найдет созвучия с его произведениями.
  - Не мешал ли вам в работе его фильм “Осенняя соната“?
  - Нет, потому что я не собиралась ничего отрицать, я целиком принимаю то, что Бергман  сделал. Кроме того, есть материал литературный, сценарий, как отдельное произведение, киноповесть. Дальше можно уже ставить оперу, снимать фильм, все, что угодно.
  - Не боялись сравнений, которые неизбежны?
  - Конечно, сравнения неизбежны. Но я настолько была сконцентрирована на работе, настолько влюблена в текст, что мало думала о сравнениях. Кстати, у Бергмана в пьесе  много  изменений по сравнению с фильмом, много сокращений и смещение акцентов, он убрал некоторые ключевые и важные сцены.
  - У вас финал изменен, нет примирения как такового...
  - Бергману было важно, и он писал об этом, что Ева не может простить мать. А Елена, вторая дочь, прощает и принимает ее. В фильме же Елена остается жертвой, которая зовет мать, но никто к ней не приходит. Нам было важно, чтобы Шарлотта соединилась с дочкой, чтобы Елена ее простила с позиции любви, а не не жалости. Что касается Евы, нам не хотелось ставить однозначно точку, что они примиряются или нет, мне важно было выразить мысль, что эти люди друг без друга не могут, они любят друг друга, связаны друг с другом, но при этом и вместе не могут жить спокойно, слишком разные у них представления о жизни,  столько у них обид, столько боли, каких - то  смертей за плечами, и этот образ, когда они несут вместе один чемодан, говорит о том, что  они вместе и они порознь.
  - Признаться, меня путали призраки, которыми насыщено действие.
  - Люди, которые умирают, они все равно остаются с нами, и когда говоришь о них, все кажется, что они рядом, и они как будто влияют на наше поведение.
  - Вы были в Швеции?
  - Да, 4 года назад. Меня очень впечатлила страна и королевский театр Драматен. Меня поразило здание красоты необыкновенной, и как оно продумано, настоящее театральное здание.
  - Какими вам показались шведы?
  - Очень закрытыми, сдержанными, рациональными.
  - Сам Бергман тоже производит впечатление человека сдержанного и  спокойного, остается только гадать, откуда у него такой накал страстей в творчестве.
  - Но он так много пережил в своей жизни, у него было очень сложное детство, он так сосредоточен был на себе, хотя внешне, конечно, казался очень спокойным человеком.
- Давайте чуток отвлечемся от Бергмана. Что характеризует театральную Москву сегодня?
- Самое печальное, что есть тенденция к эпатажу театральному и  зритель привыкает к этому, меняется его отношение к театру, он воспринимает его,  как  какое - то шоу, но, как правило, в таких постановках между  людьми ничего не происходит. Другим режиссерам кажется, что достаточно смешать одного автора с другим, поместить действие в какое - то странное пространство  или время, и это есть новое слово в театре, но ведь еще Мейерхольд, например, этим занимался сто лет назад.
  - И не только Мейерхольд, по моему, такое уже было не раз в искусстве. Вы предпочитаете классический стиль?
  - Мне нравится делать то, что я чувствую, у меня свои критерии, мне нравится заниматься людьми,  их взаимоотношениями. Мне кажется, что это самое интересное в искусстве - то, что между ними происходит, если этого нет, то это не театр.  Сейчас на сцене  выхолащиваются чувства, все воспринимается очень поверхностно, нет глубины  восприятия действия.
  - А что есть хорошего?
  - Хорошо то, что стали поддерживать молодых режиссеров, много грантов, молодежных организаций, студий. Это радует, потому что у нас есть ощущение, что мы нужны, что в нас верят, нас поддерживают.
  - У вас играют очень сильные актеры Марина Неелова, Елена Бабенко...
  - Да, у них есть сопротивление, внутренний нерв обнажен, есть что - то  личное, что каждого задевает в роли, поэтому они так искренни в игре.
  - Обязательно должно быть что - то личное для успешной игры?
  - Для меня актер - это оголенный нерв. Это не значит, что он должен что - то подобное переживать в жизни. Если он холодный и равнодушный, то он не артист, у него может и не быть точно таких переживаний, как у героя. Но он должен сопереживать герою, заряжаться его чувствами, злиться на него, сочувствовать ему, испытывать сильные эмоции, и постигать природу мышления своего персонажа. Если актеру материал неинтересен, то он не сыграет роль никогда.
  - Есть хорошие театральные критики в Москве?
  - Есть несколько человек, которые знают и любят театр, они пишут статьи, прочтя которые, продолжаешь развиваться, учиться у них, потому что они анализируют структуру спектакля. Но когда человек начинает лезть на чужую территорию, доказывая, что все сделано не так, вот надо бы сделать по-другому, хочется  сказать – так, кто против, берите и делайте свой спектакль. Очень часто критики переходят на обсуждение личности режиссера, начинают разбирать не спектакль, а то, что тот думал, какой он человек, что он должен или не должен. Это не имеет никакого отношения к профессии.
  -  Как коллеги восприняли ваш спектакль?
  -  Смотря какие...
  -  Галина Волчек, например.
  - Хорошо. Если бы ей не понравилось, то спектакля не было, она его приняла, поддержала, это больше ее победа, чем моя, потому что она рискнула и поверила в меня.
  - Сложно работать с Мариной Нееловой?
  - Сложно с точки зрения уровня.
  - Она как - то признавалась в интервью, что  очень дотошна в работе и это раздражает многих режиссеров.
  - Это прекрасно, что она дотошная. Плохо, когда артисту все равно, как играть. Как ему говорят, так и он играет, словно незаинтересованный. Когда же актер до всего докапывается, все ему надо знать, это вызывает восхищение, это вдохновляет режиссера.    
  - Дай бог вашему спектаклю долгой сценической жизни, но как сделать, чтобы его не одолела рутина, чтобы он всегда имел свежее дыхание?
  - Нашему спектаклю год с лишним, но мне кажется, что у него будет долгая жизнь, потому что каждый раз происходит какое-то открытие. Бергман заложил столько смыслов в свой текст, что с течением времени “Соната” открывается все новыми гранями, это зависит от ситуации в стране, как ни странно, и от того, что происходит с артистами.
  - Есть у вас еще какие то желания, связанные с этим спектаклем?
  - Очень хотелось бы показать его шведскому зрителю и увидеть, как он примет нашу версию Бергмана.
  - Ну что ж. Добро пожаловать в Швецию.
Сабина Искендерли

2013