Странная штука человеческая память. Мы живём [L1] современной жизнью и в каждодневной суете думать не думаем о прошлом, но когда наступают определённые даты, память возвращает нас в прошлое. Наши бабушки и дедушки участвовали в российской революции, кто за кто против. Конечно, далеко не все они принимали активное участие в политических событиях того времени, но каждый имел свой взгляд на события и каждого эти события затронули, т.к. жизнь резко изменилась.

А вот нам, сегодняшним пенсионерам, эти события не близки. Ни мы, ни наши родители эти события не пережили, а смутные воспоминания бабушек и дедов стёрлись из памяти, и сейчас это обычная история, которая трактуется в зависимости от политических пристрастий современности.

Другое дело Вторая Мировая война. Она затронула практически всех жителей Европы и разделила время на довоенное, военное и послевоенное. И хотя мы, ныне живущие пенсионеры, были тогда или детьми или подростками и не могли оказать существенного влияния на ход событий, но острое детское восприятие впечатлений тех лет, постоянное тесное общение с старшими и родителями оставили глубокий след в памяти и в душах.

Что помню я по рассказам мамы? Когда началась война, мне было три года, сестре – девять. Отец – главный инженер военного радиозавода, имеющий бронь, в сентябре 1941 ушёл добровольцем на фронт, где погиб в январе 1942 в возрасте 37 лет. Директор его завода, твёрдо обещавший при проводах помогать  семье, тут же забыл об обещании и ничем не помогал нам в ту страшную зиму. Нас спасли два фактора. Мать, женщина хозяйственная, ещё до войны весной, заготовила дрова на зиму. Мы жили в центре  Ленинграда в одной комнате коммунальной квартиры, парового отопления не было, а в комнате была круглая печь, около которой вдоль стен были сложены все дрова. Это была большая ценность, и к нам многие соседи ходили греться, т.к. зима была очень суровой, до -35 градусив Цельсия, что спасло ленинградцев от эпидемий, т.к. канализация не работала. И всё равно дров на всю зиму нам не хватило, и с середины марта мама топила мебелью.

Второй фактор, спасший нас – недалеко от нас проходила ``Дорога жизни´´, то есть машины с снаряжением и продовольствием, проехав с ´´Большой земли´´ по  ладожскому льду, шли дальше вдоль Невы и проходили в полукилометре от нашего дома. Мать, собрав всё, что можно было обменять, в основном одежду, свою и отца, часы, серебряный портсигар и пр.,  ходила к этой дороге и пыталась обменять вещи на продукты. За всю зиму ей это удалось только 3 или 4 раза, и они  всем нам запомнились.

Водителям полуторок , идущих через Ладогу, было строжайше запрещено под страхом расстрела  взять что-нибудь из кузова, им разрешалось только провезти что-то в кабине для родных.

Однажды мать принесла мешочек толокняной муки, почти 3 кг, что нас поддерживало в течение  целого месяца. В другой раз она обменяла костюм отца на промёрзшую голову павшей лошади. Это случилось 10 февраля.  Все ёмкости, какие были в доме, были заполнены студнем, которого нам хватило довольно надолго. Когда студень уже кончался, произошло событие, отражающее состояние ленинградцев в тот период. Однажды вечером к нам за спичкой зашёл сосед, живший на этаж выше нас. Это был довольно молодой, но очень больной мужчина, который очень плохо видел, почему и не был призван в армию. На подоконнике за шторой размораживалась одна единственная тарелка студня на завтра,  т.к. всю еду мама хранила в металлическом ящике на балконе. Пока мама отвернулась к печке за спичками, он каким-то сверхчутьём учуял за шторой еду, распахнул штору, схватил тарелку и побежал к себе наверх. Мама с криком «у меня дети» бросилась за ним, и когда догнала его на его этаже, тарелка была пуста. Они сели на ступеньки лестницы и вместе заплакали.

Однажды мама обменяла на что-то несколько плиток жмыха. Жмых – смесь выжимок после изготовления подсолнечного масла с отрубями или грубой ржаной мукой, считался деликатесом в блокаду, да и после войны нам, мальчишкам был очень желанен ещё года два. Но когда она одну плитку разморозила, по комнате разнеслось нестерпимое зловоние. Эти плитки были сделаны из смеси тёртой соломы с человеческим дерьмом, и конечно, мама их выбросила. Даже в нечеловеческих условиях блокады находились нелюди, обманывающие голодных.

 Это всё, что она добыла сверх того пайка, который  мы получали по карточкам и на который выжить было невозможно в ту морозную зиму. Конечно, в ту зиму были не только голод и холод, были ещё бомбёжки и артобстрелы. Уходя из дома, мама каждый раз подробно обьясняла моей девятилетней сестре, что делать и куда пойти, если она не вернётся домой, понимая, что может попасть под бомбёжку или просто от слабости упасть и замёрзнуть. Все её мысли были только об одном: как спасти нас, детей?

При объявлении тревоги мы спускались в бомбоубежище. Там я был популярен, потому что, когда мать приносила меня в бомбоубежище,  я, слушая приглушённый стенами вой сирен и ухающие звуки  каких-то разрывов, убеждал всех, чтобы не боялись, потому что ``не наш лайон бомбят´´,  за что получил прозвище оптимист.

Второго апреля пришёл к нам солдат и сказал, что завтра в 5 часов утра нас вывозят на Большую землю, чтобы мы были готовы. Третьего апреля пришла к нашему дому полуторка, мать погрузила под брезент нас с сестрой и пять узлов с одеждой, бельём, посудой и другим барахлом, ведь не знала, куда и как надолго мы едем, и мы поехали. Примерно через два часа, ещё 2 семьи забрав по дороге, мы приехали на берег Ладожского озера. Там очень быстро и в тишине  была сформирована колонна из 16 автомашин. К каждой машине подходил военный и инструктировал, чтобы все сидели под брезентом не высовываясь, а водителям было приказано соблюдать дистанцию 100 метров. Все ожидали налёта  немецких самолётов. В ту ночь  до того момента уже было два налёта  на трассу, и все об этом знали. Наша машина в колонне была пятой. Налёта на нашу колонну не было, но когда колонна выехала на противоположный берег, наша машина была в  колонне первой. Четыре машины ушли под лёд.

Причина  несчастья очевидна. Лёд ещё был очень прочный, и машины шли колея в колею.  Во время ночных бомбёжек бомбы, падая на лёд, иногда взрывались, образуя огромные  полыньи, а иногда, пробив лёд, уходили на глубину не взорвавшись. В любом случае во льду образовывались  промоины, которые при ночной температуре  -12  -15 градусив быстро затягивались новым тонким льдом. Служба оповещения, работавшая на трассе, некоторые промоины успевала заметить и ставила шесты с флажками, предупреждавшими водителей об опасности. А непомеченные отверстия  во льду, затянутые тонкой коркой нового льда и занесённые принесённым ветром снегом, были абсолютно незаметны водителям и  представляли смертельную опасность.

Машина вдруг на скорости 35-40 км/час  проваливалась в ледяную пучину, и ни водитель ни пассажиры под брезентом не успевали ничего понять и почувствовать  кроме обжигающего холода смерти. Машины, следующие сзади,  должны были, не останавливаясь, обьехать  место аварии и следовать далее. Таков был приказ водителям, т.к. все боялись налётов.

Потом  были два месяца скитаний по теплушкам и вокзалам до Ташкента, жизнь в Ташкенте среди эвакуированных женщин,  почти  каждая из которых получала похоронку с фронта на мужа или сына. Хозяйка дома, у которой мы снимали комнату, русская женщина, получила похоронки на мужа и сына. Второй  её  взрослый сын  не был призван на фронт, т. к. у него одна нога была чуть короче другой. Он служил в местной милиции, имел жену и двоих детей, один из которых был моим товарищем по играм.  В августе 1944-го и этот сын нашей хозяйки  был убит местными бандитами. В соседнем с нами доме жила женщина из Украины, у неё было трое детей и она дружила с мамой.

Однажды поздно вечером она прибежала к нам домой, плача от радости. Она получила письмо от мужа. Он сообщал что был ранен, ему ампутировали ногу до колена и сейчас он долечивается в госпитале и будет отправлен в тыл. ``Боже, какое счастье``- причитала она, чёрт с ней,  с ногой – главное живой и не надо обратно на фронт.

Вот такая жизнь досталась поколению наших родителей. Именно они неимоверно трудно жили, страдали и погибали во имя амбиций вождей, правивших Европой в первой половине 20-го века.

2010, Стокгольм